«Просто кивни, если слышишь меня. Есть кто дома?»
В 1979 году Pink Floyd поставили на сцене диалог между врачом и пациентом. Врач спрашивает: «Can you show me where it hurts?» (Можете показать, где болит?). Пациент отвечает: «I can’t explain, you would not understand. This is not how I am» (Я не могу объяснить, вы не поймете. Я не такой).
Диалог не заканчивается неудачей потому, что врач равнодушен или пациент сдержан. Он заканчивается неудачей потому, что боль не находится в теле. Она не находится в одной точке. Она везде и нигде, и единственный возможный ответ — стать comfortably numb: комфортно ошеломленным.
Эта сцена почти в неизменном виде повторяется в русском рассказе, написанном столетием ранее.
Плавающая почка
В 1886 году Лев Толстой публикует рассказ «Смерть Ивана Ильича», который является безжалостным анализом отношений между страдающим и тем, кто хочет его вылечить.
Иван Ильич Головин — успешный чиновник, человек, который сделал все по правилам: правильная карьера, выгодный брак, со вкусом обставленная квартира. Однажды, вешая занавеску, он падает и повреждает бок. Ничего страшного, думает он. Но боль не проходит. Наоборот, она усиливается. И вместе с болью усиливается еще и другое: ощущение, что его жизнь, эта так хорошо построенная жизнь, никогда не была по-настоящему его.
Иван вызывает врачей. Самый известный из них осматривает его с тем, что Толстой описывает как излишнюю серьезность:
«Все произошло так, как он и ожидал, как всегда. Было обычное ожидание и важный вид врача, столь знакомый ему (похожий на тот, который он сам принимал в суде), и аускультация и прослушивание, и вопросы, требующие предсказуемых и явно бесполезных ответов, и важный взгляд, подразумевающий: «Если только ты доверишься нам, мы обо всем позаботимся: мы без сомнения знаем, как поступить, всегда одинаково для всех». Все было точно так же, как в суде. Врач относился к нему так же, как он сам относился к подсудимому».
Параллель ошеломляющая: пациент становится подсудимым, визит — судебным процессом. И, как в суде, важен только один вопрос, но именно он и не задается:
«Врач сказал, что то-то и то-то указывает на то, что у пациента есть то-то и то-то, но если исследование то-то и то-то не подтвердит это, то тогда нужно будет предположить то-то и то-то. Если предположить то-то и то-то, то тогда… и так далее. Для Ивана Ильича было важно только одно: его случай тяжелый или нет? Но врач проигнорировал этот неуместный вопрос».
Пациент спрашивает, умрет ли он; врач отвечает, говоря об органах. Пациент просит признания: «Вы видите, что я страдаю? Вы видите, что я боюсь?» А врач предлагает диагноз. Два языка, которые не встречаются.
«С его точки зрения, это не было предметом рассмотрения, настоящий вопрос заключался в том, чтобы выбрать между плавающей почкой, хроническим катаром или аппендицитом».
Толстой доводит сцену до гротеска. Врач завершает ее «столь же блестяще, торжествующе и даже весело глядя на подсудимого поверх очков». А Иван возвращается домой с одним образом в голове:
«Иван Ильич отошел, пошел в свою комнату, лег и начал размышлять: «Почка, плавающая почка». Он вспомнил все, что врачи ему говорили о том, как она отделилась и колеблется. И, напрягая воображение, он пытался схватить эту почку, остановить ее и поддержать».
Плавающая почка. Почти комичная картина, если бы она не была трагичной. Иван умирает, он действительно умрет в ходе рассказа, но все, что остается ему от консультации врача, – это блуждающий орган, как будто проблема заключается именно в этом, в том кусочке тела, который находится не на своем месте.
Камень
В своем «Дневнике писателя», написанном примерно за десять лет до рассказа Толстого, Достоевский рассматривает ту же проблему с другой точки зрения. Речь идет не о диалоге между врачом и пациентом, а о чем-то более радикальном: почему некоторые люди перестают хотеть жить?
1876 год — год самоубийств в России. Достоевский записывает их в дневнике одно за другим, пытаясь понять. Это не люди, живущие в нищете. Это не неизлечимо больные. Это молодые, часто образованные люди, у которых вся жизнь впереди. И они убивают себя, говорит он, «загадочно, безо всякой видимой причины»: таинственно, без видимой причины.
Объяснение, которое он находит, таково:
«В большинстве случаев, прямо или косвенно, эти самоубийцы лишили себя жизни из-за одной и той же духовной болезни — отсутствия в их душах высшей идеи существования. В этом смысле наше безразличие, как современная русская болезнь, поглотило все души».
Безразличие. Не апатия, не депрессия в клиническом смысле. Что-то другое: неспособность найти достаточную причину, чтобы продолжать. Достоевский использует образ, который стоит больше, чем многие диагнозы:
«Идея внезапно обрушивается на человека, как огромный камень, и раздавливает его пополам, и вот он корчится под ней, но не может освободиться. Кто-то соглашается жить даже в таком раздавленном состоянии, другие не соглашаются и убивают себя».
Вот что такое «комфортное оцепенение»: жить в угнетении, соглашаться на угнетение. Это не исцеление. Это даже не сознательная покорность. Это форма выживания, отказывающаяся от живой жизни, которую Достоевский называет «живая жизнь».
Живая жизнь
Живая жизнь — это почти излишнее выражение в русском языке: живая жизнь, жизнь, которая живет. Но Достоевский использует его намеренно. Есть жизнь, которая является лишь продолжением, лишь биологическим существованием, лишь продолжением. И есть жизнь, которая жива, связана, значима, способна оправдать себя.
В «Дневнике» он рассказывает о молодой женщине, госпоже Писаревой, которая покончила с собой в двадцать пять лет, оставив длинное письмо. Она не была бедна, не была больна, не была предана в любви. Она была, как пишет Достоевский, просто уставшей:
«Она была явно утомлена скукой жизни и утратила всякую веру в истину, всякую веру в какой-либо долг; одним словом, она полностью утратила высший идеал существования».
А затем он комментирует, обращаясь к ней, как будто она все еще может его слышать:
«Дорогие, добрые, честные (все это есть в вас!), но куда вы идете, почему вам так полюбилась эта темная и глухая могила? Посмотрите, в небе светит яркое весеннее солнце, деревья зацвели, а вы устали, не прожив жизни».
Усталые, не прожив. Это тяжелая фраза. Она не описывает тех, кто прожил слишком много и израсходовал себя; она описывает тех, кто так и не смог войти в живую жизнь и устал в прихожей.
Небольшой укол
Вернемся к песне Pink Floyd. В фильме «Стена» сцена «Comfortably Numb» показывает главного героя, рок-звезду Пинка, найденного без сознания перед концертом, вероятно, в результате передозировки. Врачи делают ему укол, «a little pinprick», чтобы привести его в чувство, чтобы он мог выступать.
Что в этой шприце? Поклонники десятилетиями спорили: налоксон от передозировки? Амфетамины, чтобы его разбудить? Кортикостероиды от стресса? Ответ не имеет значения. Важен сам жест: боль устранена, симптом устранен, Пинк может вернуться на сцену. Но Пинка никто не видел. Никто не спросил его, что означает этот срыв. Никто не пытался докопаться до сути.
В кратком эссе, опубликованном в British Journal of Psychiatry, психиатр Филиппо Бесана отметил, что эту песню можно интерпретировать как притчу о том, что часто происходит в контексте психического здоровья: пациент проявляет симптом, бред, зависимость, срыв, которые не связываются с внутренними страданиями, из которых они проистекают. Задача терапевта, пишет Бесана, состоит не только в лечении симптома, но и в том, чтобы «добраться до самой причины боли».
Остается вопрос: как это сделать?
Единственный, кто не лгал
Иван Ильич в повести Толстого находит единственного собеседника, способного его понять: слугу Герасима, молодого и неграмотного крестьянина, который ничего не знает о медицине.
«Только Герасим не лгал; все показывало, что только он понимал реальность событий и не считал нужным их скрывать, а просто испытывал сострадание к своему истощенному и ослабевшему хозяину».
Герасим не ставит диагнозов, не ищет решений. Он делает только одно: остается с Иваном, держит его ноги в приподнятом положении, чтобы облегчить боль, и не делает вид, что все в порядке. Ивану, который извиняется за беспокойство, Герасим отвечает резкой фразой:
«Мы все умрем, так зачем же мне жаловаться на небольшую усталость?»
Он не говорит «ты выздоровеешь». Он не говорит «это ерунда». Он говорит: ты болен, ты умираешь, я здесь. Это присутствие, а не лечение. И все же это единственное, что приносит облегчение Ивану, не его телу, а его радикальному одиночеству.
Что его мучило, пишет Толстой, так это прежде всего ложь:
«Больше всего Ивана Ильича мучило то, что все по какой-то причине принимали обман, ложь, что он не умирает, а просто болен, и что нужно только лежать спокойно, подвергнуться лечению, и тогда все будет хорошо. Но он знал, что все, что они сделают, не принесет никакой пользы, кроме как еще больше мучительных страданий и смерти».
Все лгали: жена, врачи, коллеги. Только Герасим говорил правду, и поэтому его присутствие было единственным терпимым.
Пределы диалога
Достоевский в своем дневнике не предлагает решений. Он записывает, наблюдает, называет. В одном из отрывков он признает: эти самоубийства «загадочны». Он не претендует на то, чтобы объяснить их все. Но он называет проблему, отсутствие живая жизнь, камень, который давит, и, называя ее, уже делает что-то. Он дает форму опыту, который в противном случае остался бы безмолвным.
Толстой через Герасима подсказывает нечто подобное. Дело не в недостатке медицинских знаний, врачи Ивана компетентны, даже блестящи. Дело в готовности оставаться в неудобном положении. Не убегать к плавающей почке, когда пациент спрашивает: «Я умираю?»
Возможно, это и есть первый шаг: не лечить, а признавать. Не указывать на орган, а оставаться в вопросе.
Библиография
- Бесана Ф., «Pink Floyd's 'Comfortably Numb': a clinical reflection», The British Journal of Psychiatry, 223, 2023, стр. 421.
- Достоевский Ф.М., Дневник писателя (1876-1877). Русские цитаты взяты из тридцатитомного издания собрания сочинений (Наука, Ленинград, 1972-1990), т. XXIII.
- Толстой Л.Н., Смерть Ивана Ильича (1886). Итальянские цитаты взяты из аннотированного и иллюстрированного издания.