Мученичество себя
Андрей Тарковский назвал свой дневник «Мартиролог», буквально «каталог страданий». Его сын Андрей вспоминает, что режиссер часто повторял одну фразу: «Мы не созданы для счастья. Есть вещи, более важные, чем счастье».
Это утверждение, столь противоречащее современному стремлению к благополучию, является ключом к пониманию того, как Тарковский понимал одиночество. Не как рану, которую нужно залечить, не как недостаток, который нужно исправить в своей социальной жизни, а как фундаментальное состояние человека, желающего оставаться аутентичным.
Страницы «Мартиролога» охватывают шестнадцать лет, с 1970 года до смерти в декабре 1986 года. Они документируют жизнь человека, разлученного с родиной, сыном, языком, постоянно конфликтующего с советскими институтами, а затем сосланного в Западную Европу, где его одиночество меняет характер, но не ослабевает. И все же на этих страницах мы никогда не найдем одиночество, рассматриваемое как зло, которое нужно победить, а скорее как неизбежный собеседник, иногда жестокий, иногда щедрый.
Одиночество как духовный диагноз
В одной из записей дневника Тарковский цитирует слова «простой женщины»: «Человек, который чувствует себя плохо в одиночестве, близок к своему концу». И комментирует: это означает, что ему не хватает духовности.
Тот, кто не выносит тишины с самим собой, – это тот, у кого внутри нет ничего, из чего можно черпать питание. Одиночество действует как безжалостное зеркало: оно показывает насыщенность или пустоту внутреннего мира человека.
Это видение не является призывом к уходу из мира. Сам Тарковский глубоко страдал от разлуки с Ларой, сыном Андрюшей, домом. «Я нахожусь в центре Рима, недалеко от площади Навона, рядом со всем, и все же мне не хватает всего», — записывает он. Одиночество, которое он предлагает как необходимость, — это не отсутствие связей, а способность быть с самим собой, не позволяя этому отсутствию разрушить нас.
Связь с Достоевским
Тарковский приводит в дневнике эту фразу Достоевского: «Чтобы хорошо писать, нужно страдать, страдать!»
Речь не идет о том, чтобы прославлять страдание. Речь идет о том, чтобы признать, что боль, и в частности боль одиночества, несет в себе нечто: более острое восприятие реальности, внимание, которого не достигаешь в обычной жизни.
Говоря о «Ностальгии», своем фильме, наиболее пронизанном ощущением отдаленности и отсутствия, Тарковский описывал русское понятие ностальгии как «смертельную болезнь», нечто гораздо более физическое и мучительное, чем простое сожаление. Он определяет ее как «страстную идентификацию с другим страдающим». Этот переворот имеет решающее значение: глубоко пережитая одиночество не замыкает нас в себе, а, как ни парадоксально, открывает нас для сострадания. Тот, кто пережил свою боль, признает боль других без необходимости перевода.
Спасти себя, чтобы спасти всех
Одна из самых загадочных и глубоких фраз из «Мартиролога» звучит так: «Все мы можем спастись, только спасая себя сами. Настало время личной смелости».
Контекст представляет собой горькое размышление об истории человечества, о духовном упадке современной цивилизации, о все более увеличивающемся разрыве между материальной и внутренней стороной человека.
Одиночное спасение, о котором он говорит, не является индивидуализмом: это скорее признание того, что истинное преобразование всегда происходит в глубине души отдельного человека. «Когда люди собираются вместе только по производственным или географическим причинам, они начинают ненавидеть и угнетать друг друга», — пишет он. Подлинное сообщество рождается из индивидуумов, которые уже проделали работу над собой.
С этой точки зрения, одиночество – это место, где мы учимся тому, кто мы есть, независимо от того, как нас видят другие.
Жить в пустоте
«Человек должен уметь жить в пустоте», — говорит Тарковский в интервью, цитируемом в дневнике. И добавляет с иронией, скрывающей серьезность: «Но это не значит, что я достиг высокого уровня духовности».
В дневнике, в бессонные ночи в Риме или Флоренции, когда его сын застрял в Москве, а бюрократы советского кино саботировали его проекты, Тарковский осознавал себя с почти болезненной точностью. Он записывал сны, цитаты, списки расходов, космологические размышления. Сам дневник был способом не поддаться пустоте.
Как вы бы перенесли хроническую физическую боль, которая, если правильно прислушаться, говорит о чем-то важном о вашем теле.
Одиночество как вера
«Иногда меня пронзает чувство громкого счастья, которое встряхивает душу, и в эти гармоничные моменты окружающий меня мир принимает свою истинную, упорядоченную и справедливую форму, где внутренняя структура души соответствует внешней, вселенной. В эти моменты я чувствую себя всемогущим».
Эти озарения не приходят во время банкетов или церемоний награждения. Они приходят в тишине, в одинокой комнате, в разгар кризиса. По мнению Тарковского, глубокое одиночество таит в себе возможность таких озарений, моментов, когда мир раскрывает свою скрытую сущность.
Он не был православным верующим в институциональном смысле, но его вера была радикальной: вера в то, что смысл существует, даже когда его не видно, даже когда страдаешь. «Без надежды нет человека», – пишет он. И надежда в его мире всегда рождается из пережитого одиночества, а не из того, которого удалось избежать.
Одиночество больно, потому что оно реально. И поскольку оно реально, стоит переживать его с той же честностью, с которой он заполнял свой «Мартиролог», не отрицая его, а ища в нем не ответ, а правильный вопрос.