В январе 1876 года Федор Достоевский публикует в своем «Дневнике писателя» краткую рефлексию под необычным названием «Обособление». Это слово трудно перевести. Оно не совсем означает «изоляцию», которая по-русски будет изоляция и подразумевает нечто перенесенное. Это не уединение, уход в личную одиночество, добровольное заточение. Это нечто иное: активное отделение, добровольное устранение от общей ткани. Сначала происходит обособление, распад социальных связей, и только потом, как следствие, взрывается индивидуальное одиночество.
Достоевский помещает это слово в кавычки, как неологизм. Он пытается назвать нечто новое, что он видит вокруг себя, но для чего еще не существует подходящих слов.
Он пишет:
Между тем я пишу «о том, что вижу, слышу и читаю». Хорошо, что я не взял на себя обязательство писать обо всем, что вижу, слышу и читаю. Ведь я слышу все больше и больше странностей. Как их передать, когда все само собой распадается и никак не хочет держаться вместе! Мне кажется, что у нас наступила эпоха всеобщего «обособления».
Дело в том, что Достоевский больше не может удержать все вместе: то, что он видит, слышит и читает, не складывается воедино. Не образует мира. Не создает общего смысла.
Затем он развивает эту мысль:
Все расстаются, изолируются, каждый хочет придумать что-то свое, новое, неслыханное. Каждый отбрасывает все, что раньше было общим в мыслях и чувствах, и начинает с нуля, исходя из своих собственных мыслей и чувств. Каждый хочет начать все сначала. Прежние связи разрываются без сожаления, и каждый действует самостоятельно, утешаясь только этим.
Есть также тема «начать сначала», но стоит отметить, как она представлена: не как героический акт возрождения, а как форма утешения. Жест, который обещает свободу, но часто приводит к уязвимости.
А затем он описывает не действие, а застой:
Давайте признаем, что очень многие ничего не начинают и никогда не начнут, но все равно они отделились, стоят в стороне, смотрят на то место, откуда они оторвались, и, скрестив руки, ждут чего-то. У нас все чего-то ждут. Между тем, морального согласия почти не осталось; все разбилось и продолжает разбиваться, и уже не на группки, а на отдельные единицы. И, что самое главное, иногда с более легким и удовлетворенным видом.
Достоевский описывает не одиночество как индивидуальное состояние души. Это нечто структурное: распад связей, которые держали общество вместе. Далее он называет это «химическим разложением», химическим распадом социального организма на его первоначальные элементы. Не взрыв, а тихое распадание на атомы.
Чтобы пояснить, что это значит, воспользуйтесь старинным изображением:
Наше образованное российское общество больше всего похоже на тот древний пучок прутьев, который прочен только до тех пор, пока прутья связаны вместе, но как только связь разрывается, весь пучок рассыпается на множество хрупких прутиков, которые унесет первый же ветер. И вот, этот пучок у нас теперь рассыпался.
Отдельные травинки, развеваемые ветром. Сила заключалась в связи; без связи остается только хрупкость.
В другом отрывке из дневника, написанном несколькими месяцами позже, Достоевский возвращается к этой теме с другой точки зрения. Он задается вопросом, почему так много людей, особенно молодых, причиняют себе вред без видимых на то причин: не из-за бедности, не из-за предательства в любви, не из-за болезни.
Он отвечает, что в основе лежит нечто, что он называет «тоска»: русское слово, означающее одновременно грусть, ностальгию, тоску. Тоска по чему-то высшему, на что можно опереться, чего нигде нет:
Никогда еще не было столько беспокойства, столько метаний в разных направлениях и столько поисков чего-то, на что можно было бы опереться морально, как сейчас. Любая идея, даже самая причудливая, если в ней проглядывается малейшая надежда на решение какой-то проблемы, может рассчитывать на верный успех. Но успех всегда ограничивается «обособлением» какой-нибудь новой группки.
Современная тревога – это не апатия. Наоборот: это «метание», метание во всех направлениях. Но поиски не приводят к воссоединению. Они порождают новые разделения, новые замкнутые круги, новые племена.
И именно здесь диагноз Достоевского становится как никогда актуальным: одиночество – это не только отсутствие компании. Это отсутствие общей опоры. Без этой общей опоры каждый «оставлен на свои силы», чтобы самостоятельно создать смысл, и Достоевский пишет в одном из запоминающихся отрывков: «это-то оставление на собственные силы и ужасно», это оставление на свои силы ужасно.
Те, кто работает в области психологии, узнают в этих описаниях что-то знакомое.
Многие из людей, с которыми мы встречаемся, не страдают классическими заболеваниями. Скорее, они испытывают всеобщую усталость: ощущение, что они одни несут бремя существования, без сети общих ориентиров, которые помогают сориентироваться. Часто они интерпретируют эту усталость как свой личный недостаток, недостаточную устойчивость, недостаточную способность «чувствовать себя хорошо в одиночестве», недостаточную способность строить отношения. И решение, которое они ищут, является индивидуальным: работать над собой, стать сильнее, более самостоятельными.
Но Достоевский предлагает другое толкование. Если общество «химически разложилось» на свои первоначальные элементы, если больше нет «морального согласия» ни по какому вопросу, если каждый «сам за себя», то одиночество не является личной неудачей. Это структурное состояние, в котором мы живем. И индивидуальная реакция, стремление стать еще более автономным, еще более самодостаточным, рискует усугубить проблему, а не решить ее. Это добавляет еще одну травинку к ветру.
Достоевский наблюдает, описывает, фиксирует с почти клинической точностью симптомы процесса, который происходит вокруг него и, кажется, не предлагает решений. Но в одном месте он делает важное замечание:
Однако я добавлю, что если все сейчас «сами по себе и для себя», то они все же не лишены связи с тем, что было раньше. Напротив, эта связь обязательно должна существовать, даже если все кажется разрозненным и взаимно непонятным, и следовать за этой связью было бы самым интересным занятием.
Те, кто расстались, считают, что наконец-то освободились от прошлого, от общего, от унаследованного. Но связь все равно существует, только теперь она невидима, не признается. И, возможно, первым шагом является не построение сразу же новых связей (которые рискуют стать очередной «группой»), а видение тех, которые уже существуют, даже когда они кажутся разорванными. Следовать по следам.
Достоевский писал в 1876 году. Он не мог представить себе эпоху, в которой разлука станет не только возможной, но и технически облегченной: города, построенные для автомобилей, а не для встреч, удаленная работа, общение через экраны. И все же он уже видел суть проблемы: общество совершенно автономных индивидуумов — это не общество, а совокупность одиночеств. Фуззелли, которые уносит первый ветер.
Дневник писателя не входит в число самых читаемых произведений Достоевского. Это гибридный текст, отчасти журналистика, отчасти исповедь, отчасти художественная проза, написанный месяц за месяцем в 1876–1877 годах, а затем кратко возобновленный перед смертью. Он содержит некоторые из самых проникновенных страниц, затерянных среди заметок о событиях того времени. Его стоит перечитать.
Библиография
Достоевский, Ф.М. (1876–1877, 1880–1881). Дневник писателя. Цитаты взяты из выпусков за январь и март 1876 года, а также за октябрь–декабрь 1876 года.
На итальянском языке: Diario di uno scrittore, перевод Этторе Ло Гатто, Bompiani, 1963; перевод Бориса Феррини, Sansoni; более поздние частичные переводы у различных издателей.